Климу Ворошилову письмо я написал

Блиновский Василий Александрович

Когда я вспоминаю детство, то вижу такую картину: отражая солнечные лучи лакированными козырьками фуражек, покачиваясь в скрипящих седлах, едут по Красному проспекту кавалеристы, а по обеим сторонам мощенной крупным булыжником мостовой стоят горожане. Они провожают на фронт кавалерийский полк, дислоцировавшийся в нашем городе и направляющийся сейчас к вокзалу для погрузки в эшелоны. Я вижу у гремящей мостовой и себя — светловолосого, немного растерянного подростка, в рубашке пузырем от мечущегося по проспекту ветра. Я горд — мой любимый полк едет бить фашистов! Мне немного грустно, но я и мысли не допускаю, что кто-то из этих парней, многих из которых я знаю в лицо, не вернется! Просто я привык ежедневно видеть зеленые околышки их фуражек на своей окраинной улице Буденного (позже Воровского). Полк располагался через дорогу от нашего дома. По одной стороне улицы шли дома и бараки, а по другой протянулся обнесенный вокруг кавалерийских казарм забор.

Несмотря на то, что забор был очень высок, ребятишки мигом перебирались через него и как грибы вырастали у конюшен. Приложив вздрагивающие от возбуждения руки к нагретым солнцем доскам, напряженно всматривались в узкие щели в створах ворот и, затаив дыхание, переглядывались, услышав, как всхрапывают и переступают коваными копытами по деревянному настилу боевые кони.

Нас всегда прогонял дневальный. Увлекшись, забудем про все на свете, и вдруг, как удар по наковальне, окрик: «Ах, пострелы!» В мгновенье ока наши разноцветные рубахи уже пестреют на заборе, и оттуда, сверху, кричим дневальному: «Не догнать вам, дядя!»

Пряча улыбку, придерживая рукой шашку, сделает боец шаг к забору, и умора: тут же сыплются мальчишки на ту сторону горохом, и вдоль по улице — лишь мелькание голых пяток. Мы не очень-то боялись бойцов, но понимали — порядок в полку должен быть.

А какой был для нас праздник, когда кавалеристы выезжали из своего расположения на «рубку лозы». Нередко эти учения проходили на соседней Дачной улице. Место это было довольно пустынное: изредка пропылит подвода или промаячит редкий прохожий. Сейчас оно неузнаваемо изменилось: там, где были деревянные домики, выросли большие здания, чуть поодаль, где раньше начинался сосновый бор, раскинулся Ботанический жилмассив. Далеко-далеко отодвинулась бывшая окраина города...

Лоза закреплялась в деревянных стойках, выстраиваемых в два ряда вдоль улицы. И вот один из бойцов, опустив под подбородок ремешок фуражки, чтобы не сдуло встречным ветром, привстает в стременах и, как молния, сверкая поднятой вверх шашкой, пускает коня. После каждого верного удара верхняя часть лозы какую-то долю секунды еще держится на месте, а потом отпадает. Как радовались мы каждому точному удару, переживали за каждого бойца, потому что любили и знали весь полк, как и всю такую близкую и такую родную нам Красную Армию!

Климу Ворошилову письмо я написал:
«Товарищ Ворошилов, народный комиссар...
Товарищ Ворошилов, я быстро подрасту
И встану вместо брата с винтовкой на посту...»

Кто из нас не знал тогда этих строчек? Это было наше самое любимое стихотворение. И мы были счастливы, что полк вошел в наши маленькие жизни.

Бойцы чувствовали эту любовь и относились к нам как к младшим братишкам. Во время перекуров часто сажали нас на оседланных коней. Дух захватывало от гордости и счастья. Сколько было потом разговоров, рассказов на улице и дома! С тех пор навсегда запомнил я запах лошадиного пота и крепкой махорки, которую курили кавалеристы.

Почти рядом, в сосновом бору, который еще частично сохранился по течению Второй Ельцовки, эскадроны проходили пехотную подготовку — учились ползать по-пластунски, преодолевать полосы препятствий, кололи штыками чучела, ходили в атаки с криками «ура». А мы с любопытством наблюдали за учениями. А когда бойцы с песнями уходили в расположение полка, бегали к местам привалов, где обязательно находили что-нибудь интересное. Набивали карманы махоркой, добытой из брошенных окурков. Я и сейчас вижу эти места отдыха с примятой травой и составленными в четкие пирамиды винтовки возле оживленных бойцов.

Близость полка откладывала особый отпечаток на округу: здесь и трусоватый не боялся ходить ночью по глухой улочке. Дети спокойно засыпали, не думая о «страшных дядьках» и разбойниках. Королевнами ходили девушки: не было случая, чтобы кто-то их обидел. Жители прилегающих к полку улиц были как за каменной стеной — случись пожар, другая какая беда, бойцы всегда выручат.

И вот полк уходит на фронт. Мы знаем, где он будет воевать: фашисты рвутся к Москве. Сверкает на солнце оружие. Над суровым, молчаливым строем развевается боевое знамя. Впереди, словно влитый в седло, плотный низкорослый полковник. На его петлицах по четыре малиновых шпалы. По проспекту носится ветер, бросается кавалеристам на грудь, целует их загорелые лица, шевелит стриженые гривы коней. Эскадрон за эскадроном проезжают мимо... Прокатился по проспекту цокот Г И затих за поворотомдальним...

Так я позже написал в своем стихотворении, посвященном этому событию. Пусто и уныло стало на улице, молча расходились люди, и я пошел домой, прислушиваясь к каждому паровозному гудку, доносившемуся с вокзала, замедлял шаг: не этот ли паровоз увозит тех парней с сильными и добрыми руками, не раз трепавшими вихры моих сверстников? И я уже представлял себе, как мы будем встречать бойцов, с победой возвращающихся в наш город. Вот они едут закаленные в боях, с орденами и медалями на гимнастерках. Но полк в город не вернулся...

Его территорию занял эвакуированный из-под Москвы завод. В доме, где был штаб полка, разместилось заводоуправление. Это здание дошло до наших дней, там и сегодня находится часть административных служб Приборостроительного завода имени Ленина.

Проходят годы, а я снова и снова вижу себя босоногим мальчишкой, провожающим на фронт кавалеристов. И каждый раз светлое, грустное чувство сжимает мне сердце.

Позже я где-то читал, что этим полком, входившим в состав пограничных войск, одно время командовал герой гражданской войны Петр Иванович Щетинкин. Ему установлен в сквере Героев революции бюст, его именем названа одна из улиц. Щетинкин совершал вместе с этим полком рейды к монгольской границе, где участвовал в ликвидации войск барона Унгерна. Как сложилась судьба этого полка дальше, я, к сожалению, ничего не знаю, как, наверное, и большинство новосибирцев. Вот бы нашим следопытам поинтересоваться его историей...

* * *

Уехал полк, и улицы зажили своей тихой размеренной жизнью. Но вскоре, морозным утром 1941 года, жителей улицы Дуси Ковальчук разбудил... паровозный гудок. Наскоро накинув что потеплее, выбегали на улицу. По трамвайному пути действительно шел маневровый паровоз с гружеными, покрытыми брезентом платформами, выхлопывая над домами густые белесые пары дыма!

Паровоз протяжно свистнул и стал медленно останавливаться. Заскрипели замерзшие тормоза, звякнули буфера платформ. И тут, словно по команде, из утреннего сумрака стали появляться люди: они ехали на широких санях, которые тащили медлительные битюги, шли молчаливыми группами. Сразу было видно — это не сибиряки: в такой мороз на каждом — легкое демисезонное пальто, кепка, сапоги, а то и полуботинки.

— Москвичи-и, — уважительно протянул кто-то в толпе.

Улица говорила, охала, удивлялась, а москвичи спокойно принялись за дело. Стянули с первой платформы брезент, и все увидели в светлеющем сумраке утра контуры станков. Заскрипела лебедка, и станок медленно пополз по металлическим слегам. А эти незнакомые люди, не жалея пальто и перчаток, со всех сторон поддерживали промерзшую тяжесть. Работа разгоралась, люди повеселели. То и дело растирая обо-женные металлом руки, притопывая, они стали перебрасываться шутками. То и дело вспыхивал смех.

Глядя на повеселевших приезжих, оживилась и толпа. Послышались выкрики:

— Эй, вон тот, с ломом, три ухо — побелело...

— Дал бы полушубок погреться, — неслось в ответ, — ведь сибиряки на мороз крепки!

В это время на улице появился дядя Григорий. Мы хорошо знали его и его сыновей, ушедших добровольцами на фронт. Он подошел к москвичам, поговорил со старшим и, возвращаясь к нам, сказал:

— Завод из-под Москвы эвакуируют. Это пока первый эшелон с оборудованием. На оборону работать будет, так что...

— Так что помочь надо, — выбился из толпы парень в заячьей шапке. — Дело говорит. Пойдем-ка, соседи...

И жители улицы один за другим двинулись к составу. Работа закипела. Станки и прочее оборудование отвозили к корпусам НИВИТа, находившимся на стыке улицы Дуси Ко-вальчук и Красного проспекта. Сейчас это место венчает здание, известное новосибирцам под названием «книга» — в нем располагается заводоуправление завода имени Ленина. Ведь именно его оборудование перетаскивали тогда жители окрестных домов.

Наблюдая за разгрузкой оборудования эвакуированного завода, я, конечно же, не думал, что очень скоро мне доведется на нем работать. Когда я учился в восьмом классе 55-й школы, то мы совмещали работу на заводе с учебой: с восьми утра до половины двенадцатого трудились в цехах, а в два часа уже сидели за партами. Нас, нескольких одноклассников, приставили к одному кадровому рабочему завода. Его фамилия Борисов. Тогда нам казалось, что он тут на заводе и жил, потому что мы всегда заставали его у станка. У него, как и у работающих рядом с ним слесарей, было усталое лицо. Лихорадочно блестели глаза — видимо, ему нездоровилось. Но он был неутомим. Казалось, в этом человеке неиссякаемый источник энергии. Вот он у верстака опиливает детали и на мгновение прикрывает глаза. Кажется, сейчас опустит руки, не сможет работать. Но он тут же проведет тыльной стороной руки по лбу, улыбнется нам, словно говоря: «Порядок, хлопцы!» И мы опять видим неутомимого Борисова, одного из лучших слесарей цеха.

И что интересно, сколько лет прошло, а станет мне худо, и кажется, нет больше сил, — всплывает передо мной худое, усталое, но улыбающееся лицо Борисова, и его вдруг повеселевшие глаза как бы говорят: «Все в порядке, хлопцы!» И мне становится легче от этого, и прибавляется сил! Удивительны свойства нашей памяти и сокровенны глубины души!

* * *

Нашей 55-й средней школе, одной, на мой взгляд, из лучших школ города, повезло. Ею руководил в годы войны удивительный человек — Петр Дмитриевич Толмачев. В те годы гражданские люди крайне редко представлялись к наградам, а мой директор был кавалером ордена Трудового Красного Знамени. И не случайно! Жизнь в школе кипела, несмотря на войну, холод и голод. Работали кружки, ставились театрализованные постановки, развивалось самоуправление, при котором каждый школьник был не просто учеником, но личностью, обладавшей правом на свою точку зрения, на свой голос, на право быть услышанным.

Особо хочется сказать и о Лотаре Больце, нашем преподавателе немецкого языка, немце по национальности. Он пришел к нам после «Горзеленхоза», где работал простым кассиром. Очевидно, его, эмигрировавшего из гитлеровской Германии в Советский Союз, какое-то время проверяли органы. Через некоторое время, когда доверие у властей возросло к супружеской чете Больц, они получили возможность преподавать в школе.

Каково же было мое удивление, когда уже в 50-х годах я узнал, что мой учитель Лотар Больц стал министром строительства Демократической Республики Германия, а после — министром иностранных дел!

В последние годы своей жизни Лотар Больц был бессменным руководителем Общества германо-советской дружбы, часто приезжал в Новосибирск, в который его тянуло. Выступая по радио или на телевидении, он говорил, что, по его мнению, надо увековечить память о директоре 55-й школы Петре Толмачеве. И я с ним солидарен.

Для чего я рассказал о своих педагогах? Для того чтобы вы поняли, что Новосибирск был далеко не провинциальным городом. В нем трудились на разных должностях удивительные, порой уникальные люди, которые оставили добрый след и посеяли добрые семена, которым суждено было взойти...