Перед Богом и людьми

Агапова Вера Ивановна

Вся моя жизнь прошла в Новосибирске. Я люблю этот го-род, и мне хочется рассказать о своей жизни в нем, ведь я его частица...

В тридцатые годы наша семья жила на улице Горького, неподалеку от строящегося театра оперы и балета. Рядом с ним на площади стояла огромная деревянная трибуна для проведения парадов и демонстраций. И мы, ребятишки, не имея во дворах детских площадок, любили сюда прибегать и играли здесь в догоняшки, лазали, как обезьянки, по стенам, качались на перекладинах, прыгали по ступенькам и взвизгивали от боли при очередной занозе.

Перед самой трибуной пролегали стальные рельсы — по ним ходили трамваи. Трамвай считался тогда огромным достижением для города и верхом цивилизации. И он на самом деле величаво, торжественно выезжал на главную площадь, проходил перед фасадом театра, огибал его и затем сворачивал на улицу Серебренниковскую. И только в день окончания войны, после многотысячного собрания на площади, городские власти поняли, что трамвай здесь мешает. И я помню, как мы, комсомольцы, по заданию райкома разбирали рельсы, чтобы перенести их за фасад театра.

Рядом с театром — поликлиника № 1. О ней я думаю с особой нежностью, потому что в моей детской жизни она занимала очень важное место. Когда началась война, появились проблемы с теплом и светом. А уроки-то надо было учить. Вот я и ходила в поликлинику, чтобы готовить здесь задания. Работать там было очень приятно — высокие потолки, много света и воздуха, повсюду в больших кадках растут красивые растения. Все так комфортно, уютно, чисто!

А письменные предметы приходилось готовить в... бане. Новая, выстроенная перед войной баня № 8, что на улице Каменской, казалась просто великолепной: большие залы ожидания с диванами, на втором этаже — лепнина, буфет со столиками. Правда, здесь всегда были многочасовые очереди, страшная духота и теснота. Каждый день, чтобы не выгнали из помещения, я занимала очередь и располагалась со своими тетрадками за буфетным столиком.

Вскоре 29-ю школу, как и многие другие, отдали под госпиталь, а нас стали целыми классами переводить в другие, тоже переполненные школы. И так по нескольку раз за учебный год! Нередко школы были очень далеко, и нам, учившимся в третью смену, приходилось возвращаться домой поздним вечером почти на ощупь: на улицах — ни огонька, ставни домов наглухо закрыты, да за ними часто и не было света. Страшно до жути! Бежишь по пустынной улице и слышишь, как бьется собственное сердце.

Так нас гоняли до 1943 года, а потом отправили весь класс на завод. Про меня же учителя сказали маме: «Она у вас такая маленькая. Какой ей завод? Пристройте ее куда-нибудь сами!» Мама моя работала на трикотажной фабрике, теперешней фирме «Сибирь», располагавшейся и тогда на улице Коммунистической. Там трудились ее братья и сестры. В двадцатые-тридцатые годы в Новосибирске, как и во всей стране, была безработица, и поэтому люди были рады любой работе, крепко держались за нее. Подавляющее большинство сотрудников сами строили фабрику, а потом, как бы в награду, получали здесь место. Мама так любила фабрику, была такой патриоткой, что просто жить не могла без нее...

Пристроила она меня неподалеку — ученицей в ателье мод. Ей уж очень хотелось, чтобы я научилась шить. Это ателье находилось в самом центре, на улице Ленина. Теперь на его месте стоит гостиница. Нам, неумехам, конечно, не доверяли никакой ответственной работы, и мы пришивали пуговицы к офицерскому обмундированию, которое здесь шилось. Пуговицы пришивались тогда вручную. Пока пришьешь — исколешь все пальцы. К наперстку привыкать надо долго, да и не было маленьких наперсточков на наши ручонки. На каждой форме — аж 17 пуговиц! Пришиваем, а сами думаем: как это офицеры на фронте с такими тугими пуговицами справляются? Иногда мы писали подбадривающие записки будущим хозяевам формы и клали их в карманы...

Работали мы, подростки, так же, как и взрослые — по 12—15 часов. Иногда переходили на казарменное положение: это когда нельзя никуда отлучаться из цеха по нескольку дней, а рабочий день длился 18 и больше часов. Кормили здесь же чем придется. Спали по очереди, кто где пристроится, чаще всего на готовой продукции. В этом отношении нам было полегче, чем на заводах, — ведь у нас были «мягкие постели»! Хотя, конечно, и у нас сон был не сладок: грохот электрических машин, свет, вибрация. Только уплывешь в сладкую дрему с мечтой о мире, о хлебе, о тепле, как тебя уже будят: четыре часа прошло. Уступай место следующему!

Напротив окон ателье — магазин «Кузбасс» (в нем теперь главный хлебный магазин города, что на улице Ленина). Так вот, рядом с этим «Кузбассом» располагался «черный» рынок, на котором можно было купить многое, в том числе и хлеб! Спекулянты продавали его за огромные, просто баснословные деньги. Вы только представьте: моя месячная зарплата ученицы была 80 рублей, а буханка черного хлеба тянула на все 400! Этот рынок постоянно дразнил, напоминал нам, голодным, что на свете существует хлебушек. Мы глядели на него и думали: а как же это раньше, до войны, мы его совсем не замечали и даже разбрасывали? Хлеб по вкусу тогда напоминал замазку, а по объему — кусок хозяйственного мыла. Это была наша дневная норма по карточке. Но все равно он казался нам большим лакомством. Тем более что уже к 25 числу мы успевали отоваривать все наши карточки, а в оставшиеся до конца месяца дни «разгружались». От такой разгрузки постоянно кружилась голова и случались голодные обмороки. У меня они начались еще в школе.

Обносились мы страшно, а купить ничего не могли. Почти до самого снега ходила в самодельных тряпочных тапочках. Бежишь, бывало, съежившись в комочек от холода, а если прыгаешь через лужу, то шепчешь заклинание: «Только не в лужу. Только не в лужу!» Стараешься прыгнуть воробышком, повыше, потому что негде отогреться.

Мне приходилось особенно трудно по сравнению с моими одноклассниками, потому что администрация маминой фабрики, зная ее патриотизм и преданность делу, самым безжалостным образом ее эксплуатировала и очень часто посылала в командировки. Она почти не бывала дома. А я, совсем еще ребенок, была предоставлена сама себе. Росла, как в песне, словно придорожная трава. Мне вообще кажется, что эта песня про меня написана...

Валенки мне достались мужские сорок последнего размера, в которых я почти целиком умещалась. Представляю, как я выглядела, особенно при взбирании на лестницу: сначала ставила свой огромный валенок на ступеньку, за ним уже подтягивалась сама. В телогрейке, в постоянно сползающей на глаза большой военной шапке-ушанке — и хороша же я была! Но что делать? Выживать-то надо было!

Однажды на маминой фабрике по просьбе маминых коллег, насмотревшихся на мое житье-бытье, мне выписали 50 килограммов угля. Это было очень кстати, потому что топливо давно закончилось и я совсем пропадала от холода. Таскала этот уголь на себе за полтора-два километра, и пока носила, мне казалось: ой, как много! А когда начала топить, то поняла, какую же малость мне выделили. Уголь имеет скверную особенность — не разгорается без дров. А дров-то у меня тоже не было. Взрослые брали меня несколько раз с собой в лес за сушняком. Шли, как мне казалось, километров 10—12 до конца улицы Большевистской, к разъезду «Иня». В своих огромных валенках я постоянно падала и стирала ноги в кровь едва дойдя до места, а ведь надо было еще искать сухостой и везти на себе груженые сани... В общем пока печку растопишь, вволю наплачешься и от дыма, и от обиды, и от своей неумелости и беспомощности, и от того, что нет мамы, и от того, что себя жалко...

Часто приходилось спать в вообще нетопленной комнате, не раздеваясь. Как был с вечера снег на пимах, так и не оттаивал до утра. Кипяток, принесенный от соседей, к утру превращался в лед. Конечно, Новосибирск — не Ленинград. У нас, слава Богу, не было блокады, но лиха и горя горького и мы хватили с излишком. И здесь люди погибали и от голода, и от холода, и от угара в своих домах, потому что, стремясь сэкономить тепло, очень рано закрывали печные задвижки. Я тоже угорала несколько раз, но меня как-то вовремя находили и спасали соседи.

Впрочем, не хочу о грустном. Как ни тяжела была война, а место для шуток, для смеха оставалось. Да и сама жизнь порой подбрасывала такие хохмы, что потом самой не верится — было ли такое.

Садили мы с мамой картошку. Землю почему-то давали очень далеко, под Черепаново. И ездили мы туда не на электричках (их тогда еще не было), а в так называемых телятниках. Обычно в таких вагонах перевозили скот — они были без окон, без сидений. Народу набивалось — как сельдей в бочке. Стояли в буквальном смысле слова на одной ноге — для другой не хватало места! Но зато и упасть было невозможно. Ехали очень долго, потому что пропускали военные эшелоны. И вот когда картошку уже выкопали, пришлось мне одной в город возвращаться, потому что маме как члену комиссии надо было проследить за вывозом картошки с полей. Вернулись в Новосибирск поздним вечером. Когда подъехали к вокзалу, уже стояла непроглядная тьма. Зная, что трамвая не дождешься, я решила идти домой пешком. Но чтобы было не так страшно идти опасными городскими кварталами, решила дошагать до улицы Коммунистической по рельсам, а там и до дому недалеко. Товарные поезда, воинские и санитарные эшелоны были растянуты далеко от вокзала. Приходилось несколько раз подлезать под вагоны. Чего греха таить, боялась я страшно! Думаю, вот сейчас вылезу из-под вагона и наскочу на носилки с покойником — ужас! А тут еще мешочек с картошкой вечно за что-то цепляется, и каждый раз мне кажется, что кто-то хочет меня схватить. У страха глаза велики — и мне мерещатся страшные дядьки, прячущиеся во мгле разбойники...

Я бросилась бежать по шпалам. И тут началось! Кто-то стал меня преследовать, бросая по ногам галькой. Причем чем быстрее бегу, тем сильнее бросают. Чуть живая выскочила на Коммунистическую, а она здесь у путей черная, пустынная, страшная. Хорошо, что бросаться перестали... Кое-как добралась до дома, села на стул дух перевести да так и заснула. Проснулась от страшного голода. Только сейчас вспомнила, что весь день ничего не ела. И как я обрадовалась мысли, что у меня целый мешочек картошки! Вот сейчас и сварю. Хвать, а в мешке ни одной картофелины! Так вот кто меня по ногами бил! И что значит молодость: мне бы плакать от обиды, что столько еды по рельсам разбросано, а я давай хохотать!

Наступил 1944 год. Наша армия громила немцев, в воздухе реял дух грядущей победы. Люди немного повеселели: близился конец войне! Иногда стали давать выходные дни, а нам, малолеткам, дали... отпуска. А мы и не знали, что такое бывает!

И тогда мы стали задумываться о том, как начнем жить после победы, что будем делать. У меня было сразу две мечты: одна — стать летчицей, вторая — балериной. Казалось бы, две совершенно непохожие профессии. Но для меня в них было одно объединяющее свойство — полет! Когда ты танцуешь, а я в детстве занималась танцами и сумела познать радость взлета в прыжке, в танце. А еще я любила всякие вышки, лестницы, башни, когда дух захватывает от высоты...

И вот когда я с двумя своими подружками увидела объявление о приеме на учебу в балетную труппу, то решила испытать свое счастье. Мама отговаривала, убеждала, что я должна научиться шить, говорила, что с этой специальностью у меня всегда будет кусок хлеба, и возможно, даже с маслом. Сама-то она, наверное, думала, что я — гадкий утенок, а разве бывают артистки некрасивые? Но, несмотря на мамин протест, отправились мы на просмотр. Посмотрели мои физические данные — тоненькая, стройная, а когда проверяли связки, ахнули: какой у меня высокий взъем ноги! Это меня радовало и волновало. Но вот преподаватель, постучав карандашом, попросил воспроизвести ритм, а у меня в голове вдруг почему-то зазвучали мамины слова: «Надо научиться шить! На-до на-у-чить-ся ши-ить!» И слезы реками потекли у меня по лицу. Не знаю даже, приняли меня или нет: я больше туда не пошла! Скорее всего нет. А вот самую хорошенькую из нас, Валю, приняли, а другую Валю, просто симпатичную, — нет. Немного позже с ней произошло ужасное несчастье. Транспорта-то было очень мало. На подножках трамвая гроздьями висели люди, держась друг за друга. В то время все очень боялись опоздать на работу, потому что за это могли посадить в тюрьму. В этой толчее оказалась и Валя, не смогла удержаться и попала под трамвай. Жизнь ей врачи спасли, но ампутировали обе ноги и руку! Какая трагедия! Но творческая натура Вали взяла верх над превратностями судьбы: она научилась прекрасно вышивать, и ее высокохудожественные работы были замечены и даже выставлялись в разных экспозициях и музеях.

После краха своей балетной карьеры я стала учиться на курсах закройщиков при швейной фабрике. Поначалу на них было много желающих овладеть этой профессией. Но... занятия проходили в неотапливаемом помещении, в котором коченели руки и ноги, в лед замерзали чернила, и многие не выдержали, бросили. А я продержалась до победного конца. Меня перевели на самостоятельную работу, прикрепили к прекрасному и знающему мастеру.

Моя наставница Клавдия Ивановна Журавлева была превосходным специалистом. До революции она шила богатым купчихам и купеческим дочкам, а те были капризны и привередливы... И поэтому у нее была прекрасная выучка. Вообще в нашем ателье были неплохие мастера. У нас часто шили одежду известные в городе люди. Забегая вперед, скажу, что и жена прославленного Покрышкина одевалась у нас, когда бывала наездами в Новосибирске. А когда после победы приехал и сам Покрышкин, то многие организации делали ему подарки. И наша фабрика преподнесла ему красивое кожаное пальто. Администрация города устраивала с ним встречи. На одной из них, в клубе Сталина, побывала и я. Какой ему был устроен прием! Какие были овации! Какими влюбленными глазами смотрели мы на него, когда он рассказывал о своих сражениях в небе! Мы преклонялись перед ним и гордились, что наш земляк — известный всему миру герой!

Учеба моя близилась к концу, и я по совету Клавдии Ивановны приняла участие в профессиональном конкурсе. Приемная комиссия аттестовала мою работу на «отлично» и решила присвоить мне первое место и высший разряд. Но тут взрослые женщины дружно закричали: «Мы тут годами работаем, а пришла какая-то кроха — и ей сразу все?!» Одним словом, получила второе место и первый разряд. В награду за призовое место мне дали ордер на блузку, чему я была страшно рада. Правда, червячок досады все-таки шевелился в глубине души — за первое место мне бы дали ордер на платье.

На фабрике я вступила в комсомол. Меня избрали секретарем комсомольской организации. В последний военный год, несмотря на все тяготы и лишения, жить стало веселее: наши громили немцев, и мы словно ожили, повеселели. Да и государство стало проявлять больше заботы о молодежи и подростках, понимая, как они вымотались за войну. Проводились спортивные соревнования, коллективные выходы в кино и театры. Уже в 1945 году к нам приехали работники киностудии и стали нас снимать для киножурнала «Сибирь на экране»: надо было показать, как страна уже переходит на мирные рельсы, как наши женщины готовятся встретить своих мужей и какие наряды шьют для этих встреч. Однажды мы пошли смотреть «Волгу-Волгу» и перед сеансом увидели себя на экране! Многих удивило то, что почти все время крупным планом показывали меня. Мне было так неудобно перед девушками: ведь они такие хорошенькие, а я — нет! На меня подружки очень долго обижались... Особенно после того, как кто-то сказал, что в «Работнице» напечатали обо мне очерк с фотографиями. Но я сама журнала не видела — не смогла достать.

Когда наши вступили в Берлин, мы каждый день ждали известий о конце войны. Прошел слух, что 8 мая в 16 часов объявят о победе. Казалось, весь Новосибирск собрался на площади Сталина перед оперным — яблоку упасть негде. Все поднимали головы к черным тарелкам репродукторов, висевшим на столбах. И вот отбило четыре часа, и диктор спокойным ровным голосом стал передавать рядовые новости, обычные последние известия и ничего об окончании войны! Люди молча стали расходиться.

А девятого мая ранним утром объявили: «Победа!» Полураздетые люди со слезами радости на глазах выскакивали из домов на улицу. Обнимались, целовались, смеялись и плакали. На работе сказали: «Работы не будет! Отдыхайте!» И весь день шло веселье, гулянье, пели, плясали. Радости не было предела.

Пора было думать о продолжении образования. Закончив семь классов вечерней школы, решилась поступить в техникум легкой промышленности. Но — не судьба. Неожиданно срезалась по своему любимому предмету — по русскому, хотя остальные экзамены сдала на пятерки. Тяжело переживала очередную неудачу и пошла туда, где был недобор: в техникум электросвязи. Мне уже было все равно где учиться. Учеба давалась с трудом после стольких лет перерыва, все «ехали» на тройках. Но как было интересно! Опять, как в былые годы, появились всякие кружки, как в том стишке: «Драмкружок, кружок по фото, а мне еще и петь охота!» И я бегала в Дом офицеров в хореографический кружок и на фотокружок, после которого на всю жизнь пристрастилась к кинокамере.

Учась в техникуме, я подрабатывала шитьем, потому что на мамину зарплату в 500 рублей не протянешь. Вот тут я была искренне благодарна маме, что она настояла и я научилась нужному ремеслу.

К этому времени моя подружка Валя-балерина вышла замуж и жила со своим мужем-скрипачом в доме артистов. Он находился тогда на месте нынешнего Дома одежды, что на Красном проспекте. На первом этаже был книжный магазин, на втором — жилье. Не очень хорошее, кстати. Коридорная система, множество комнаток, в каждой из которых жила отдельная семья. В них помещались только кровать, стол, пара стульев да пианино. Когда я сшила Вале платье, то и другие артистки захотели заполучить меня. Мои вещи получались, скажу без ложной скромности, элегантные и нравились всем. Мне даже платили больше, чем я запрашивала. Но шила я очень медленно. Утром — занятия, днем — кружки, вечером — шитье, а к ночи — домашние задания. Часто засыпала прямо за столом. Назавтра все повторялось. Такая жизнь сильно отразилась на здоровье, и я прямо перед самыми экзаменами за второй курс сильно разболелась на целый год! Потом мне предложили либо снова повторить второй курс, либо сдать экзамены экстерном. И то и другое было невозможно. Учебу пришлось оставить. Навсегда.

Вспоминая свою жизнь, я поняла, что у каждого своя судьба, которая неуклонно ведет человека и часто совсем не совпадает с твоими мечтами и целями. А в наше поколение еще неумолимо врезалась война, которая перекроила наши судьбы, исковеркала, изломала многие. Именно война помешала многим моим сверстникам получить образование, любимую профессию, неумолимо и сурово расправилась с нашими жизнями. И когда порой слышишь от молодежи, что «для вас, старых, главное — чтобы не было войны, а все остальное неважно», мне хочется ответить, что нам тоже очень хочется жить благополучно и зажиточно. Но мы знаем, что такое война, мы испытали это на себе и поэтому не хотим, чтобы это когда-нибудь повторилось. Мы не хотим, чтобы вы, молодые, хоть когда-нибудь испытали то, что выпало на нашу долю. Вот почему от нас часто можно услышать фразу: лишь бы не было войны! Лишь бы был мир!

Город мой выдержал все испытания, развился, похорошел, помолодел. А наше поколение, то, которое помогало ему расцветать, состарилось. Но я думаю, что мы выполнили свой долг перед Новосибирском, перед Богом и людьми.