А по Красному бегали верблюды

Кобзева Глафира Михайловна

Мы с семьей приехали в Новониколаевск — купеческий торговый город. Шел 1922 год. Самое центральное место занимала рыночная площадь, как раз там, где теперь стоит оперный театр. Богатая торговля была, бойкая. Мясо — тушами, гуси — возами, яйца — коробами. А в глубине базара кудахтали куры, кричали петухи, блеяли овечки, игогокали лошади — там продавалась всякая живность.

У Доходного дома (нынче здесь супермаркет и биржа) была своя биржа — извозчиков. Здесь лихачи поджидали седоков.

По Красному проспекту сновали туда и сюда пролетки, лошадки цокали коваными копытами по булыжной мостовой — искры во все стороны! Красота! Иногда папа брал нас с собой «в город», усаживал в пролетку, и мы важно, словно какие-нибудь господа, ехали на рынок или еще куда. Один раз выезжаем с Колыванской на Красный, смотрим, папа забеспокоился, затпрукал, лошадь еле сдерживает. Что случилось? А это по проспекту мчатся запряженные в тележки верблюды! Казахи привезли на базар кумыс да баранину. Верблюдов лошади очень боялись, хрипели, бились в поводьях, путались в постромках или несли. Беда! Поэтому нашего Воронко папа всегда зашоривал, чтобы, не дай Бог, не испугался, не натворил дел, если увидит верблюдов, которые были не редкостью в Новониколаевске.

Мой папа — извозчик. Частный элемент. У нас во дворе целых две лошадки: одна ломовая, могучая — для вспашки огородов, для перевозки тяжестей, и красавец рысак Воронко. Каждое утро папа одевался потеплее и отправлялся на биржу. Мы любили смотреть, как он одевается на работу: большие пимы-самокаты, теплый и нарядный бешмет — такая двубортная дубленка на лисьем меху со стоячим барашковым воротником, бобровая шапка. А еще он подкладывал себе на спину собачью шкуру, чтобы не продувало.

Извозчики, у которых были справная упряжь и хорошая лошадь, стоили дорого. Прокатиться из конца в конец Ново-николаевска стоило целых 75 копеек. И конечно, разные там господа нэпманы старались нанять справного лихача на горячей лошади. Лошадок наш папа очень любил, хорошо за ними ухаживал, холил и берег. Папа вообще любил, чтобы все было красиво. У него все было необыкновенное — и дуга, и гнутые оглобли (до сих пор их на даче храню), а уж про пролетку и короб для седоков и говорить нечего. Зимой сиденья затягивали медвежьей полостью для тепла, а летом — дорогим сукном с кистями и галунами. Нарядно, прямо невозможно сказать как. Да и лицом мой папа был пригожий: он не пил, не курил, был свежий, приятный, поэтому седоков у него было много.

Папа был человеком очень верующим, даже когда печку топил, творил молитву, нес каждую копейку в дом и любил радовать нас, пятерых детишек, гостинцами. Возвращается вечером домой, а мы ждем-не дождемся: «Папочка приехал!» А папочка достает из-под сиденья гостинцы всякие и снедь для дома: то конфетки на палочках, то печеньице, то вафельки, потом ветчину, другую еду. А то привезет целый короб ценной какой белой или красной рыбы — тогда всего полно было.

Дом наш был на улице Тургенева, между улицами Шолохова и Грибоедова. Это я для того рассказываю, чтобы вы поняли, что в то время это место было окраинным, в каких-нибудь двухстах-трехстах метрах от нас уже начинался лес. Только он был не сосновый, как вдоль Оби, а березовый: сквозной, солнечный, до того нарядный, что и передать нельзя. Ягод и грибов там было — пропасть, цветов — море прямо. А еще у нас был большой, веселый и просторный двор. Как осень начинается, зима — сено везут возами. Оно золотом отливает, травой пахнет, а в нем ягод полно сухих и цветов. От аромата — голова кругом. А сена много надо было: две лошади, да корова, да теленок каждый год.

А сам дом был небогатым, хотя уютным и теплым. Был он сложен из земляных пластов. Купили мы его сразу по приезде за 8 миллиардов рублей. Продавец был человеком бессовестным, потому что, как оказалось, продал дом с жильцами. Мы приехали, а там — цыганская семья! Упал цыган отцу в ноги: «Не гони нас, хозяин! Куда мы зимой с ребятишками? Пожалей деток, мы тебе вреда не сделаем. Позволь одну комнатку занять!» Папа был человеком добрым и не стал выгонять цыган. Так они и жили с нами, пока мы себе в той же ограде не построили новую избу. И правду сказать, не воровали цыгане, не баловали, не пили. Были веселые, часто песни пели. Только один раз старшая дочка не удержалась и стянула с чердака повешенные для просушки мамины бурки. Уж больно были хороши — все белые, а по голенищу красный узор, нарядные да модные. Но и тут, сказать надо, деньги за них сразу вернули и опять стали жить дружно.

Цыган умел ворожить, и к нему часто ходили, если у кого какая пропажа случалась. Он погадает и всю правду скажет. А если у кого скотину из дома свели или лошадку украли, то попросит, бывало, чтобы принесли веревку с нее или уздечку, перепутает ножки стола и говорит: «Идите домой и ждите». И верно, проходит время, и пропажа сама домой возвращается. Часто так было. Мы с сестренкой подсмотрели, как он это делает, и один раз решили сами попробовать. Мама тогда продала нашу корову, ну а мы и перепутали на кухне ножки у стола потихоньку веревочкой с нее. И что бы вы думали? Назавтра корова приходит под ворота! А потом и новый хозяин: «У меня корова пропала!» Мама говорит: «Корова у нас. Сама явилась!» «Ничего не понимаю, — говорит хозяин, — спокойная сначала была, а потом как стала биться, рваться, не заметил, как ушла». После уж мама пришла на кухню и увидела нашу веревочку. Влетело нам тогда и от папы, и от мамы.

Я хоть и маленькая была, помню, как умер Ленин. Вдруг все загудело: все городские гудки разом. Мы на улицу выскочили, а там студено, мороз аж в воздухе висит, и гудки ревут-разрываются.

— Мамочка, что случилось?

— Это, дети, умер вождь!

Кто такой вождь, мы не знали, но поняли, что случилось что-то страшное и непоправимое.

А еще помню отлично, как в 1926 году горели Бугры — деревня на том берегу Оби. Ой, горела! Пламя кидалось, металось на полнеба, летало от дома к дому, и не было от него спасения. И даже нам, через реку, было жутко. Тогда по домам пошло священство: «Выходите на улицу с иконами!» И, как сейчас вижу, выходит наша мама из дому, а в руках у нее на вышитом полотенце икона Николая Чудотворца. И у соседнего дома люди с иконами, и дальше, по всей улице. Стали тут все молиться, креститься, напевы церковные петь. И что бы вы думали? Огонь-то сам по себе и унялся! А ведь никто его не тушил — пожарные не подоспели. Люди тогда говорили: «Чудо Божие!»

Еще Новониколаевск славился разными разбойниками. Сколько нас Бог от опасности берег! В лесу за нами несколько раз гнались страшные дядьки. Один раз прямо в ограде у мамы, распрягавшей коня, отбирали лошадь. Да тут папа вовремя из дому выскочил, да за топор, те и убежали. А то еще раз дрова прямо из усадьбы увезли — родителей-то дома не было, а нас, детей, они не убоялись... А еще было, папу и вовсе убить хотели: он к себе на ночлег богатого человека привез. Так про то прознали и дом караулили. В ту ночь никто не спал — боялись, что сонных прирежут. Вечерами ходить было страшно, а уж по Каменке — упаси Бог!

Речку-то эту, Каменку, молодые нынешние и знать не знают. Думают: ручеек в трубу спрятали. Нет! В мои годы это была полная быстрая река, и на ней стояли даже мельницы-крупчатки, а вода в Каменке была чистая-чистая!

Жили мы тогда хорошо, даже зажиточно, как, пожалуй, вся наша улица частных элементов. Рядом с нами так вовсе жил богатей, он держал кирпичный сарай, по теперешнему — кирпичный заводик. Таких кирпичных сараев в округе было несколько — город, наверное, очень строился, потому что сараи эти появлялись повсеместно. Так вот, нас, детей единоличников, не брали тогда учиться в школу. Что делать? Наши родители с соседями сообща наняли учителя, и старшие мои братья и сестры начали учиться. Уроки велись в нашем доме — он попросторнее. Я, когда уроки начинались, на печку забиралась, и мне было велено тихо сидеть, никому не мешать. Но я утерпеть не могла, когда ребята неправильно на вопросы отвечали, и всегда из-за занавески высовывалась и верный ответ выкрикивала. Махнул на меня рукой учитель: пусть уж лучше со всеми занимается, чем мешает.

Так я частным образом два класса к восьми годам и закончила. А как нам разрешили в школу ходить, пошла учиться сразу в третий.

Двое моих братиков умерли совсем маленькими — один от скарлатины, другой — от кори. Тогда эти болезни лечить не умели, и, несмотря на то, что мама с ними даже в больнице лежала, братишек не спасли. Медицина была тогда слабая.

Мама часто ходила в церковь, особенно после такого горя-то. Была тогда в Закаменке красивая деревянная церковь — Казанская, стояла она там, где сейчас начинается улица Восход. Росписи были красивые, купола — загляденье! Вокруг нее после разных домов настроили, а потом и вовсе снесли. В собор Александра Невского мы не ходили: его захватили какие-то обновленцы. Их попы бороды стригли и обряды по-новому совершали. Но все равно, когда колокола с него сбрасывали, стоял плач и вой. Сбросили колокола, погрузили на телегу один колокол, хотели прочь увезти, а лошадь — ни в какую! Будто у нее ноги к земле приросли, сдвинуться не может. Тогда из толпы вышел какой-то человек, что-то пошептал, обошел вокруг, лошадь и пошла.

А в Казанской, перед тем как снести, сделали кинотеатр. Мама-то моя об этом долго не знала. Она занималась мичу-ринством. Сад у нас был большой при доме, целых 14 соток. В нем столько всего росло, что к нам каждый год из мичуринского общества на подводе приезжали, чтобы ее плоды на выставку городскую увезти. Яблони росли всякие — и стелющиеся, и в рост растущие. Даже был алма-атинский апорт, с блюдце величиной! Была и антоновка, и редкий, очень вкусный сорт — розовый бель. Сорт этот теперь вывелся. Меня недавно, уж не знаю как, томские ботаники разыскали, интересовались, не сохранился ли у меня этот самый розовый бель, им для селекции нужно. Нет, не сохранился! Когда наш дом сносили, я увезла к себе на дачу только сливу. Она у меня прижилась, большое дерево, толстенное, плодоносит дай Бог как. А ему уж теперь семьдесят лет! Были в мамином саду и груши, и море цветов. Одних георгинов 400 корней и много пионов. Они в тени плодовых деревьев росли, потому не вымерзали и не выгорали. Маме много грамот разных давали за ее умение. Так вот, один раз приходит к нам ее приятельница и говорит: «Давай сходим в кино. Там про Мичурина фильм крутят. Только знаешь, Клава, его ведь в церкви показывают!» Мама долго думала, пойти или не пойти. Как это в церкви кино глядеть, грех-то какой! Но потом поняла, что ничего она исправить не может, надела дошку свою беличью и пошла в Казанскую церковь кино глядеть...

После окончания семилетки я пошла учиться в техникум связи и в 15 лет его закончила. Училась я отлично. Сталинскую стипендию даже получала, 96 рублей. Отец мой к тому времени работал в копинсоюзе, в кооперации значит. Директор его очень уважала, а как узнала, что я образование получила, взяла меня к себе бухгалтером-калькулятором, потому что грамотных людей тогда еще очень мало было. Как-то дали мне деньги в банк снести, и все боялись — как такая крохотуля справится? Я очень маленькая была росточком, да и потом не выросла. Видят — справляюсь! Так потом эта директор попросила меня поторговать в парке имени Сталина (он теперь Центральным называется) пивом: ей большую недостачу продавцы сделали, и она им не доверяла. Стала я в парке работать, кружки дополна наливаю, народ меня хвалит за это, а я все равно каким-то образом сумела недостачу покрыть.

И было потом торжественное собрание, лучшим награды давали — отрезы, часы. И меня вызвали. Тут как народ закричит: «А этой пигалице за что?» А мне дали большую коробку конфет, и директор сказала: «Это не пигалица, а наша сотрудница, и она очень хорошо работает». Потом было большое застолье. На нем была сама Лидия Русланова. Она малость выпила, да как из-за стола выскочит! В руках крошечная гармошечка, играет на ней, а сама наплясывает да песни поет. Мы заслушались. Так-то она некрасивая с лица была, корявенькая, а уж пела! Поет да хохочет!