Все на свете по плечу

Пашкова-Павлова Елена Петровна

Август 1937 года. Я еду в Новосибирск. Мой багаж — фанерный чемоданчик, в котором лежат блузка, юбка, хлопчатое платье да аттестат отличницы. Позади остался глухой таежный поселок, расположенный высоко в горах Красноярского края на берегу никогда не замерзающей студеной речки Саралы. Наш поселок, а вернее лагерь спецпереселенцев, лишенных гражданских прав, состоял из восьми бараков. В одном из них, в секции в 12 квадратных метров, жила и наша большая, в семь душ, семья. Папа был болен, и потому работала лишь мама, которой надо было помогать. Поэтому уже после семилетки я была вместе с ней на лесоповале: валила сухостой, пилила, укладывала поленницы. Каждый вечер на нашу делянку приходил мастер и принимал работу.

Жили мы впроголодь: питались в основном дарами природы — ягодами, орехами и грибами; чтобы их запасти, надо было выхаживать многие километры по тайге. Так что к моменту окончания школы я прошла большую трудовую закалку.

Я не ехала — летела, словно на крыльях, ведь мне прислали вызов из самого лучшего, самого престижного в то время института военных инженеров транспорта. Вызов обеспечивал мне, отличнице, право поступления в этот вуз без экзаменов! Кроме возможности учиться в прекрасном институте меня радовали и высокая стипендия, и питание, и обмундирование, которые предоставлялись студентам в этом институте. Для меня, девочки из бедной семьи, это было очень существенно. Поселили в общежитие, в котором я прожила несколько беспечных дней.

И вот пришло долгожданное время, когда, наконец, по окончании вступительных экзаменов вывесили списки принятых. Пробиваюсь сквозь толпу, ищу глазами свою фамилию, но меня в списках нет! Ошибка? Иду в канцелярию, где мне объясняют, что детей репрессированных в этот институт не принимают. Боже, для чего же вы присылали мне вызов? Ведь вступительные уже закончились везде... Это был очередной удар в моей еще небольшой жизни: в пионеры и комсомол меня не принимали тоже по этой же причине.

Как быть? Домой возвращаться не на что, да и зачем? Опять валить лес? Узнаю: недобор в медицинском. Вместе с группой девочек, не прошедших конкурс, подаемся в медицинский. Я уже стала умной и не указала в анкете, что мои родители репрессированы, и нас зачисляют. Начались занятия, посещения анатомки, которые очень нам не нравились. И вдруг — о, счастье! Узнаем, что в Сибстрине тоже объявляют дополнительный набор на астрономо-геодезический факультет. Пусть это не совсем то, о чем мне мечталось, но это технический вуз, это возможность стать инженером, получить самую уважаемую профессию. Женщина-инженер! Это мечта! Короче, тем же составом забираем свои документы и идем в Сибстрин. После единственного экзамена — черчения, который мы успешно сдаем, нас зачисляют!

Наконец-то моим волнениям пришел конец, и можно начинать новую, студенческую, городскую жизнь. Все было так ново, так интересно, так свободно: не надо учить уроки — до сессии никого не спрашивали. Красота! Очевидно, я как следует расслабилась, потому что хоть и сдала сессию без троек, но стипендию не получила. Пришлось устроиться лаборантом, чтобы не пропасть с голоду. Первая сессия научила меня никогда не расслабляться, а целенаправленно учиться.

Студенческая жизнь была захватывающе интересна. Все было внове, все я впитывала в себя с жадностью. Были, конечно, и танцевальные вечера, но на них я не ходила — не было туфелек. Этим обстоятельством я не особенно огорчалась — было где приложить свои способности и интересы. В то время в большом почете был спорт. Не заниматься спортом был странно, все равно что не чистить зубы. Подавляющее большинство молодежи занималось в различных секциях. В моде были подтянутость, спортивность. Мы занимались разными видами спорта и после тренировок чувствовали себя особенно приподнято. Как это здорово, когда тело наполнено молодой силой, когда поют мышцы, когда чувствуешь себя так, словно горы можешь свернуть, словно тебе все по плечу! Упоительное ощущение! И песни, которые мы пели, были под стать:

Мы все добудем, поймем и откроем,
Холодный полюс и свод голубой.
Когда страна быть прикажет героем,
У нас героем становится любой!

Мы в этом и не сомневались, глядя с жалостью на некоторых неженок, хлюпиков и маменькиных сыночков, которых вовсе не интересовал спорт. В институтской обязательной программе на занятиях физического воспитания мы сдавали нормативы, чтобы получить значок «Готов к труду и обороне». Эти нормы выполняли все молодые люди того времени — и учащиеся, и рабочие. Было две степени сдачи норм на ГТО — первая и вторая. Мы, конечно, в подавляющем большинстве выполнили нормы и на ГТО-I, и на ГТО-II. Плавание, бег, прыжки, лыжи, коньки — все эти виды входили в ГТО.

Я никогда не вставала ни на лыжи, ни на коньки — в школьные годы этих предметов в нашей округе и в помине не было! Но трудовая закалка, лесные походы за зимним припасом для семьи вытренировали мое тело, сделали сильными ноги. И я, к удивлению, впервые встав на лыжи, сразу получила неплохие результаты на межфакультетских соревнованиях. На втором курсе я уже стала чемпионкой Сибстрина и никому не отдала этот титул до окончания вуза. мл..-^,.

Летом и зимой обязательно проводились межвузовские соревнования по летним и зимним видам спорта. Я входила в институтскую сборную как лыжница, и каково же было мое изумление, когда нас, спортсменов, начали бесплатно кормить за две недели перед соревнованиями. Это обстоятельство позволило мне на сэкономленные деньги купить себе кое-что из одежды.

В институте же нас учили стрелять. Это было обязательно не только для парней, но и для девчат. Нам давали тяжелые боевые винтовки, больно и сильно отдающие в плечо, и мы стреляли по мишеням, изучали устройство оружия, учились разбирать и собирать. Все, кто научился хорошо стрелять, получили значки «Ворошиловский стрелок». Освоив винтовку, приступили к знакомству с более внушительным оружием — пулеметом «Максим», после чего получили по значку «Ворошиловский пулеметчик».

Но больше всего мне нравились занятия в кавалерийской школе. Вот где было интересно и здорово! Кавшкола находилась напротив Ипподромского (Центрального) рынка, на территории нынешнего зоопарка на улице Гоголя. За отсутствием транспорта мы ходили пешком. Но это обстоятельство не портило нам удовольствия от предстоящей встречи с благородными животными. Хотя мы сами питались впроголодь, но для наших коняшек непременно припасали какое-нибудь лакомство: кусочек сахару, посыпанную солью горбушку... Лошадки к нам привыкли и вскоре стали узнавать, приветствуя тихим ржанием. Мы входили к ним, гладили шелковистые морды, трепали по холке, чистили, прихорашивали. У меня был рыжий конь Трамплин — неказистый конек с белой полосой на морде. На нем я и овладевала премудростями верховой еды — рысью, галопом, барьерами, вольтижировкой.

Прозанимавшись целую зиму, мы должны были продемонстрировать свое умение на необыкновенно важном экзамене — на первомайской демонстрации пройти строем перед трибуной! В честь грядущего события мне дали красавца-коня по имени Дракон. Он был молодой, горячий и... плохо объезженный. Едва заслышав команду «Шагом марш», он бросался в галоп. Постепенно тренировки сделали его бо- . лее покладистым, но боязнь, что он подведет в самый ответственный момент, оставалась, и поэтому на параде его поставили не впереди, как сначала было задумано, а в середине. Испытание парадом прошло превосходно, и все мы получили еще один значок — «Ворошиловский всадник».

В 1939 году многие из нас ходили в аэроклуб, где учились кто на пилота, кто на штурмана, кто на парашютиста... Я же для себя выбрала более земное занятие — пошла учиться в автошколу. Уж очень хотелось научиться водить машину. Но если вы думаете, что в наше распоряжение были предоставлены легковые автомобили, то вы глубоко заблуждаетесь. Мы учились на грузовике, на полуторке, наезживая положенное количество часов по Бердскому шоссе — единственной заасфальтированной дороге. Учились и на городских улицах, на булыжных мостовых, что было сложнее, потому что надо было на практике применять правила дорожного движения. Учебу закончили, но сдать экзамены на водителя третьего класса не успели — началась война. Впрочем, об этом речь ниже.

А пока мы находимся еще в мирном 39-м году и собираемся в альпинистский поход на Алтай. Наша задача — совершить восхождение на четырехтысячник, на гору Актуру-Баш. Уже на Алтае мы проводим ледовые и скальные занятия, учимся ходить в связке, пользоваться ледорубом и многим другим полезным для похода вещам. Наш инструктор, студентка-старшекурсница Вера Сбоева, бывалая альпинистка — она мастерски сумела провести нас горным маршрутом и без происшествий спустить в долину. Костры, гитары, песни — все как полагается... И радость достижения вершины, когда у твоих ног лежит мир, когда ты выше всего, когда вокруг — неоглядные просторы. Ради таких минут стоит жить! Все мы получили значок «Альпинист СССР».

Учеба, спорт, общественная работа — все это заставляло бы меня забывать о своем классовом происхождении, если бы не одно «но»: я не была комсомолкой. И когда объявлялось комсомольское собрание, была вынуждена покидать аудиторию. Это, конечно, било по самолюбию, и я довольно ранимо относилась к тому, что я не такая, как все. Сокурсники уговорили меня подать заявление в ВЛКСМ. Я долго боялась делать этот шаг, боялась упреков в том, что я, дочь кулака, осмеливаюсь вступать в комсомол. Но в мою пользу были и хорошая учеба, и спорт, и общественная деятельность. В общем, подала заявление. Сначала меня приняли на факультетском собрании, потом на институтском, потом утверждали в райкоме комсомола. Утвердили, но на всякий случай, чтобы избежать упреков из вышестоящих инстанций, постановили, чтобы я прошла утверждение еще и на бюро горкома, и бюро обкома ВЛКСМ. Я прошла все эти ступеньки, была утверждена и принята в комсомол. На следующий год меня даже избрали секретарем бюро ВЛКСМ нашего факультета! Так я смогла преодолеть свое «черное» прошлое и стать полноправным членом студенческого коллектива.

...А потом началась война с Финляндией. Несколько парней — лучших лыжников института — ушли по призыву райкома комсомола на фронт в лыжный батальон. А те парни, что ходили в аэроклуб, были отправлены райкомом заканчивать эти курсы — ведь все они были без пяти минут летчики, штурманы, парашютисты. Но война с Финляндией, к счастью, быстро закончилась, и уходившие на фронт стали возвращаться на учебу. Но вернулись не все...

Летом 1940 года произошло историческое событие: аст-рономо-геодезический факультет, на котором я училась, выделился в самостоятельный институт — НИИГАиК! Директор вновь образованного вуза Афанасий Ильич Агроскин просил меня не уезжать на каникулы, а помочь в организации первого набора в институт. Интересно вспомнить, что дирекция этого вуза размещалась в... частном домике, неподалеку от Центрального рынка, на улице Каменской, что, конечно, не работало на авторитет нового института. Но зато к моменту его открытия было построено превосходное пятиэтажное здание для общежития, которое было великолепно, если не сказать роскошно, оборудовано. Новенькие кровати с панцирными сетками — шик тех времен. У каждой кровати своя тумбочка, в каждой комнате — шкаф, на полу — ковры, в коридоре — трюмо, зеркала. Думаю, такой роскоши не было больше нигде. Учебный корпус был еще не достроен, и поэтому занятия временно велись на площадях НИВИТа — института военных инженеров транспорта. Там же разместились и техническая библиотека, и лаборатория высокоточных геодезических инструментов. На демонстрацию 7 ноября наш институт впервые вышел своей колонной, и народ дивился: «Что это за диковинная организация?» Нас очень радовало повышенное внимание к молодому вузу, и мы ужасно собой гордились.

Зимой 1940—41-го институт участвовал в городских соревнованиях, на которых я заняла первое место и стала чемпионкой Новосибирска по лыжам на дистанции в 5 километров!

Как хорошо, как радостно мы жили. Как торжественно провожали первых выпускников, которые получили дипломы весной 41-го. Мне предстояла преддипломная практика на Северном Кавказе. 25 июня я должна была уезжать в новые края... Но началась война, которая поменяла все наши планы. Вместо Кавказа я поехала в Топкинский район Кемеровской области руководить летней практикой студентов-первокурсников, потому что настоящий руководитель был призван на фронт.

С началом войны немало наших парней и девчат ушли воевать добровольцами. А несколько ребят с нашего курса были направлены в военную академию, в город Фрунзе, после окончания которой они тоже ушли на фронт. Оставшиеся в живых заканчивали институт уже после победы.

Наше шикарное общежитие и недостроенный учебный корпус занял эвакуированный химзавод — он до сих пор занимает эти площади. Студентов расквартировали в частные дома вдоль берега Ельцовки. С жильем как-то определились, а вот слушать лекции стало негде, потому что корпус, в котором мы занимались, был занят заводом имени Ленина.

Студентов первого и второго курсов мобилизовали на работу на этот завод с оговоркой, что они получают право восстановиться в институте сразу после окончания войны.

Старшекурсники же продолжали учебу в здании аэроклуба на улице Крылова. Там же разместилась и наша дирекция. А вот учащиеся третьего курса долгое время оставались неприкаянными — для них никак не могли подыскать место для занятий. Наконец, где-то месяца через три, отчаявшись найти подходящее помещение, решили заниматься в третью смену, с шести вечера в просторной комнате институтской бухгалтерии.

Наш курс оказался до смешного маленьким: диплом защищали только четыре девушки (парней-то забрали в академию). Зиму 1941-42 годов все свободное время мы проводили на расчистке улиц, железнодорожный путей или на дежурстве в госпитале. В марте получили дипломы, но выпускного вечера у нас нет было. Ничего не поделаешь — война!

Закончилась юность, началась большая трудовая жизнь...